Category: религия

Category was added automatically. Read all entries about "религия".

Дела давно минувших дней

Мне хочется рассказать о некоторых людях, встреченных мною на жизненном пути. Одни из них вошли в историю, их имена известны широким народным массам, и к каждому я смогу добавить лишь два-три штриха, но, мне кажется, и таким скромным вкладом не надо пренебрегать. О других помнят лишь родные, друзья и знакомые, но жизнь их может послужить примером упорного, целеустремленного труда, который любому человеку позволяет добиться очень многого. Наконец, третьи делились со мною своими воспоминаниями о дореволюционной России, о старой Москве, о людях необычной судьбы.

Заранее прошу снисхождения, если я в чем невольно погрешил или если память меня подвела.

Папа Римский взывает к совести

На своем веку я повидал немало глав католической церкви и думал, что лучшим из них был Иоанн Павел II. Но нынешний Папа Римский Франциск вызывает у меня все большее уважение. Сейчас он назвал позором сложившуюся миграционную ситуацию в Европе.


Collapse )
Причины этой проблемы глава Римско-католической церкви видит в «несправедливой общественно-политической системе и войнах». Однако нынешние беженцы не имеют никакого отношения к этому, в то же время именно они подвергаются страданиям.


Дом свиданий

Чиновник явно что-то знал...

По сценарию картины "Бриллиантовая рука" управдом-Нонна Мордюкова должна была говорить:
- И я не удивлюсь, если узнаю, что ваш муж тайно посещает синагогу.



Чиновник из Комитета по кинематографии потребовал у режиссёра переделать этот текст:
Collapse )
С тех пор я всегда был уверен, что в Москве где-то есть закрытый бордель. Но он, увы, доступен только чиновникам.

Новый батюшка "не пустил душу в рай"

В маленький провинциальный город прислали молодого, очень образованного православного священника. До этого там служил старый, не слишком
грамотный в богословии, но любимый в народе батюшка.



Не прошло и нескольких недель, как прихожане накатали "телегу" в Патриархию с жалобой, что новый священник "не пустил душу в рай".
Collapse )
Священника оставили на приходе, разумеется, повелев с прихожанами провести разъяснительную работу о вреде пьянства.

ДВА ДИСПУТА

Лето 1920 года. Я переехал из своей родной Орши на постоянное жительство в Москву. Брожу по полупустым улицам, знакомлюсь с Первопрестольной. А улицы обезлюдели потому, что в Москве стало голодно, тревожно. Мамонтовские шайки бродят где-то под Тулой.

Жара непереносимая. В 10 часов вечера солнце еще высоко стоит на небе. Из каких-то экономических соображений часовую стрелку перевели на 2,5 часа вперед.



На заборе большая афиша. Она извещает, что такого-то числа в Политехническом музее епископ Антонин прочитает лекцию о боге. Оппонент нарком просвещения Анатолий Васильевич Луначарский.

А времена такие, что не только церковным иерархам, но и простому священнику неуютно на людях. Оно и понятно: духовенство являлось тогда одним из основных оплотов контрреволюции. Что же это за бесстрашный епископ, который дерзнул выступить всенародно с таким рискованным докладом? Товарищ мне разъяснил, в чем тут дело. Епископ Антонин – это «социальный парадокс» вроде миллионера Саввы Морозова, дававшего деньги революционерам. Антонин по-настоящему культурный, мужественный человек, всегда готовый выступить в защиту своих убеждений. Носятся слухи, что он даже иногда укрывал у себя лиц, преследуемых полицией за свои взгляды. Церковный Олимп относился к строптивому епископу без особой симпатии, но вынужден терпеть его, потому что популярность его была велика среди простонародья.

Еще задолго до начала доклада у входа в Политехнический музей собралась толпа. Как только отворили двери, она ворвалась в зал. Меня прижали к трибуне. Отдышавшись, я стал разглядывать аудиторию. Она была разношерстной. Бросилась в глаза бледная, истомленная, плохо одетая женщина с полубезумными широко раскрытыми глазами. А рядом блоковский интеллигент «Длинные волосы и говорит вполголоса «Предатели! Погибла Россия! Должно быть писатель – Вития». Были и парни в тельняшках с кобурами на боку и рабочий люд.

Вот поднялся на трибуну Антонин. Высокого роста, дородный, с длинной библейской седой бородой и живыми, совсем еще не старыми глазами, в шелковой рясе с наперсным крестом, он производил внушительное впечатление.

Оппонент опаздывал, зал волновался. Докладчик терпеливо ожидал.
Collapse )

Трофим Кичко. Иудаизм без прикрас

Отлично помню эту чудовищную по своему содержанию мерзкую книгу. В свое время ее много обсуждали.

Оригинал взят у rovego в Трофим Кичко. Иудаизм без прикрас


Нашел на даче у друзей уникальную книгу "Трофим Кичко. Иудаизм без прикрас. Киев: Изд-во АН УССР", 1963. Для них она не представляла никакой ценности - валялась со старыми литературными журналами. Антисемитский документ советской эпохи. Книга на украинском языке, где были самые ярые антисемитские настроения, поэтому прочитать ее, увы, не представляется возможным - не владею украинским.
Оказалось, библиофилы разыскивают это издание, и готовы заплатить за него немалые деньги - 15000 - 25000 р. Хотя обычно ценность имеют книги до 40-го года издания. Пишут, что в свое время книга произвела эффект разорвавшейся бомбы, и сегодня это - необыкновенно редкий документ.

Люблю порыться в старых фолиантах, непременно отыщется какой-нибудь бриллиант.


Интересен следующий комментарий человека, очевидно, сведущего:
"Эта книга вышла в рамках антисионистской кампании начала 60-х.
В то время сразу несколько международных сионистких фондов начали "работать" с контингентом, потенциально обиженным советской властью. Это не часть "теории заговора", это известная историческая информация - будни Хородной войны, так сказать. Жителям Украины еврейского происхождения (чьи предки могли в свое время пострадать от погромов) стали приходить посылки от неизвестных друзей и якобы от дальних родственников. В посылках были носки, бытовая мелочевка, оправы для очков, рубашки, детские книжки-раскраски и прочие сентиментальные предметы, собранные "бедными родственниками" от чистого сердца. В сопроводительных записках адресатов приглашали приехать погостить в Землю Обетованную, для чего предлагалось написать заявление на выезд. Иногда содержались приписки детским карявым почерком - от якобы двоюродных внуков и пр. В "диаспоре" поползли слухи, тема обсуждалась, "испорченный телефон" заработал по полной программе...
В ЦК не знали что с этим делать - прекратить "оттепель" и пресечь переписку/посылки - это спровоцировать еще большие слухи и недовольство. Оставить все как есть - способствовать откровенной пропаганде.
В результате была разработана специальная программа противодействия.
Возмущенные евреи выступали в местных газетах и требовали забрать посылки с трусами обратно, называя их оскорбительными для советского еврея, гражданина и патриота, наравне с другими нациями сражавшегося с фашизмом и ковавшим общую победу. В клубах и лекториях выступали лекторы на соответствующие темы. Были выпущены и печатные издания разного колибра. Эта книжка - "Иудаизм бес прекрас" - часть этой кампании, причем самая радикальная, самая концептуальная. Запад воспринял этот "ход", как политическое предупреждение - типа, если вы не прекратите подрывную работу на этом направлении, то СССР ответит официальной государственной антисионисткой политикой.
Книга эта сама по себе серьезная, подготовленная на солидном академическом уровне, но специально была выпущена локально - маленьким тиражом на украинском языке от имени АН УССР. Это своего рода "наш ответ Чемберлену", ход в большой игре двух сверхдержав - отсюда и такая стоимость издания у библиофилов".

Только евреи ее не воспринимали в таком качестве. Они думали - это начало большой антисемитской кампании. И ждали худшего.

ДЕЛА БОЖЕСТВЕННЫЕ

В прежние времена среди евреев было много набожных людей. Но быть набожным - это очень трудная и тяжелая работа.

Ты проснулся, сходил в уборную – и сразу по этому поводу помолись, для чего предусмотрена специальная молитва. Умылся, а тебя уже поджидает краткая утренняя молитва. Садясь завтракать, одной молитвой не отделаешься: молоко требует своей молитвы, мясо – своей, овощи – своей, фрукты – своей. Если впервые в сезоне ешь какие-либо овощи или фрукты – и для этого есть специальная молитва.

Покончил с завтраком – приступай к первой из трех длинных молитв «Шахрис». Их рекомендуется произносить в синагоге в коллективе не менее чем из десяти взрослых мужчин (старше 13 лет). Женщины не в счет, им в синагогальный зал хода нет, для них отведены антресоли, отделенные от зала стенкой, немного не доходящей до потолка. Это позволяет слышать кантора, молящегося у амвона, но обозревать весь молитвенный зал женщины не могут. Вообще, положение их незавидное. Есть даже специальная молитва для мужчин: «Благослови господь бог, не сотворивший меня женщиной».

Перед каждой из ежедневных трех длинных молитв рекомендуется накидывать на себя своего рода покрывало – «талес», а на руку надевать на ремешке кубик с заключенным в нем пергаментом, на котором также записаны молитвы. Поверх сорочки надо носить нечто вроде майки с четырьмя нитяными хвостиками, заплетенными по правилам религиозного ритуала – «арба конфес».

Для предобеденного времени предусмотрена вторая длинная молитва – «Минхо», а вечером – третья – «Моарив». В каждой из них предусмотрен один и тот же фрагмент из 18 мелких молитв, который надо произносить, стоя лицом к востоку и не сходя с места. В это время нельзя произнести ни одного немолитвенного слова.

Но это еще далеко не все. Есть особые молитвы для каждого праздника, благодарственные молитвы при избавлении от беды, молитвы, чтобы отогнать страх, и прочее, и прочее, и прочее.

Для повседневного употребления надо иметь два комплекта посуды: для мясной и молочной пищи. Молочную пищу можно есть после мясной не ранее, чем через шесть часов. Кроме того, надо иметь специальные комплекты посуды, употребляемой только одну неделю в году – на пасху.

Можно есть мясо лишь тех животных, которые зарезаны после соответствующей молитвы специальным резником, причем законом точно регламентировано, какой должен быть нож (в частности, без единой зазубринки) и как им пользоваться. Поэтому «еврейское» мясо стоило дороже. Есть свинину законом категорически запрещено.

Очень набожные евреи, если им позволяли средства, проводили большую часть дня в синагоге, где в перерывах между молитвами читали священные книги, в первую очередь талмуд (то ли 18, то ли 24 книги), медреж и другие. А для женщин предусмотрен лишь молитвенник. Зато все житейские дела валили на женщин.

Никаких священнослужителей, духовенства у евреев нет. Любой имеет право молиться у амвона и таким образом быть своего рода дирижером священнодейства. Функции ребе (раввина) на синагогу не распространяются. Ребе является лишь авторитетом в вопросах богословия и морали.

Суббота считается днем отдыха, но правильнее было бы назвать ее днем лишений. В субботу евреи не имеют права топить печь, варить пищу, зажигать и гасить огонь, курить, писать, прикасаться к деньгам, выполнять какую бы то ни было работу, пользоваться любым видом транспорта (кроме водного). Правда, кое в чем даже набожные евреи научились ловко обходить субботние запреты. Например, носить носовой платок в кармане нельзя, но стоит его повязать вокруг руку, как он превращается то ли в бант, то ли в предмет одежды, и запрет отпадает. А что касается топки печей и зажигания огня, то их можно поручить иноверцам («гоим») и выход найден.

Религиозный накал достигал максимума в праздник «Рош Гашана» (Новый год) и особенно «Иом Кипур» (Судный день) на рубеже лета и осени. В Новый год определяется участь каждого еврея на ближайший год. В молитве сказано: «Кому жить, кому умирать, кто погибнет от меча, кто в петле, кто будет сожжен, а кто утоплен». Но в течение ближайших десяти дней можно молитвами, раскаянием, добрыми делами облегчить свою участь.

И вот этот срок истекает. Наступает канун Судного дня. Евреи идут на кладбище к родным могилкам помолиться за усопших и попросить их заступничества перед Всевышним. Ходят в баню, надевают чистое белье, готовят длинные толстые восковые свечи, рассчитанные на суточное горение, с фитилями из стольких нитей, сколько близких людей ушло из жизни. Просят друг у друга прощения за вольное или невольное прегрешение и обман, плачут. Ранний ужин проходит в подавленном молчании. Набожные люди надевают саван, берут талес и свечи и тихо бредут в синагогу. Даже заведомые безбожники поддаются общему настроению и тоже идут помолиться.

Синагога ярко светится и пылает жаром от множества зажженных свечей, воткнутых в ящики с песком. Приглашается платный голосистый кантор с хором для молитвы у амвона. И вот звучит первая молитва Судного дня. Волнение достигает апогея. На некоторых скамейках слышан сдержанный плач.

Молятся долго и истово. Потом тихо расходятся по домам. Ни есть, ни пить уже нельзя целые сутки. Молча укладываются спать. А завтра чуть свет опять в синагогу – до вечера. За ночь бесчисленные свечи еще более накалили ее. Молитва следует за молитвой. Медленно движется время. Люди устают. Кое-кого начинает клонить ко сну.

Вот уж и дневная молитва отзвучала. В обычные дни наступает перерыв до вечерней, но в Судный день между ними вклинивается еще новая молитва, специально для этого тяжелого праздника. Зловеще звучат ее слова: «Увы нам, уже приходит день, уж подвигаются ночные тени!»

Но вот и конец. Огромная тяжесть сваливается с плеч. Теперь уже все позади. Чему быть, того не миновать. Люди постепенно приходят в себя. Расходятся по домам, усаживаются за столы, пустовавшие целые сутки. Заводит свою обычную песенку самовар. Не спеша ужинают и идут на покой. Завтра настанет обычный трудовой день, а там рукой подать до самого веселого праздника – Торы, когда сам бог велел пропустить рюмочку – другую.

Все по порядку:
БАЗАР. ДНЕПР. ОРШИЦА
ДЕТСТВО
ДЕТСТВО (продолжаю)
ХЕДЕР
ГОРОДСКОЕ УЧИЛИЩЕ
ПОГРОМ
ПАНТЕЛЕЙМОН НИКОЛАЕВИЧ ЛЕПЕШИНСКИЙ

ПАНТЕЛЕЙМОН НИКОЛАЕВИЧ ЛЕПЕШИНСКИЙ

В 1907 году в Оршанском реальном училище появился новый учитель математики Пантелеймон Николаевич Лепешинский. Приехал он с женой Ольгой Борисовной (будущим членом Академии Медицинских наук) и дочерью Олей.

Пантелеймон Николаевич был большим любителем шахмат и жаждал боя, но противников не было. А я как раз тогда впервые приобщился к сонму адептов этого увлекательнейшего соревнования. Играл я плохо, но думал, что хорошо.

Кто-то мне посоветовал зайти к Лепешинскому поиграть. Я долго не решался, но наконец осмелился. Привлекали меня не одни шахматы. Рассказывали, что Лепешинский – революционер-подпольщик с большим и трудным жизненным путем: сидел в тюрьме, был в ссылке в Сибири, бежал за границу и только после революции 1905 года смог возвратиться на родину.

Дверь мне открыл высокий, чуть сутулившийся мужчина с острой бородкой и яркими синими глазами. А через четверть часа мы уже сражались. И тут я убедился, что играю скверно. «Маты» сыпались на мою голову один за другим. Но партнер меня успокоил, сказав, что спервоначалу у всех так бывает. Чтобы уравновесить силы, он дал мне фору – ладью, и тогда дело пошло на лад.

Чем чаще я бывал у Лепешинских, тем все больше нравилась мне эта семья. Постепенно она разрасталась. Приехали сперва братья Модест, Петр и Георгий, потом сестра Зинаида Николаевна, ставшая преподавательницей географии в женской гимназии. (В одной из опубликованных биографий Лепешинского я прочитал, что преподавательницей была Ольга Борисовна. Это ошибка. В Орше Ольга Борисовна нигде не работала).

В свободную минуту Пантелеймон Николаевич любил сыграть на скрипке или спеть под собственный скрипичный аккомпанемент. Мне запомнилась одна песня, которую я слышал только от него:

Жил был мужичок-беднячок.
Ребятишек полон дом у него,
А в закромах и в клети – ничего!
Ребятишки-то попискивают,
А нужда его потискивает.
Ой, беда, беда, беда,
Горькая нужда!
Баю, баю, мужичок,
Успокойся, беднячок!
Баюшки-баю, баюшки-баю!

Жил был богатей, как Кащей,
У Кащея полон дом серебром.
Спит Кащей на сундуке.
Ключ в руке.
Спи-усни и ты, Кащей,
Не проспи своих ключей,
Баюшки-баю, баюшки-баю!

Дочка Лепешинских Оля поступила в первый класс гимназии, и сразу возникла проблема. К числу обязательных предметов относился и закон божий, а ей сказали дома на эти уроки не ходить. Когда ее спросили, почему она не посещает уроки закона божия, она ответила: «Мама не велит». На отца сослаться нельзя, он, как-никак, на государственной службе, а мать – вольный казак, с нее взятки гладки. Вопрос о законе божьем отпал.

Естественно, что со мной, шестнадцатилетним подростком, Лепешинский политических разговоров не вел. Иногда я встречался там с разными людьми. Если чувствовал себя лишним, я скромно удалялся.

Однажды я застал священника в выцветшей рясе и стоптанных сапогах. «Товарищ отец Никанор», - познакомил нас хозяин. На столе стояла бутылка с какой-то наливкой, чего я никогда ни раньше, ни позже в этом доме не видел. В те дни через Оршу проносили мощи новоявленной святой Евфрасинии Полоцкой. Правительство, стремясь всячески укреплять религию, проводило подобные акции очень торжественно.

Отец Никанор, видимо, уже хлебнул малость, судя по легкому румянцу на щеках. Обращаясь к хозяйке, он сказал:

- Ольга Борисовна, я на вашем месте любопытства ради заглянул бы в храм. Ведь человек жил двести лет тому назад, а лежит, как живой.

- Не люблю консервов, - отрезала Ольга Борисовна.

Была и еще одна любопытная встреча. В комнату вошел военный в парадном мундире в сопровождении нарядно одетой женщины. Это был артиллерийский полковник Борисов с женой, приехавший навестить тестя-оршанца. Полковник был страстным шахматистом, но играть ему было не с кем. Узнав от общих знакомых о Лепешинском, он попросил его приехать поиграть, очевидно, полагая, что провинциальный учитель будет польщен таким приглашением. Но Лепешинский сказал, что если полковнику хочется сразиться, пусть приходит к нему. Борисов согласился. По правилам хорошего тона в таких случаях полагалось познакомиться домами. Поэтому Борисов и приехал с женой. На фоне синей косоворотки хозяина и дешевенького ситцевого платьица Ольги Борисовны гости выглядели забавно.

В дальнейшем Борисов приезжал уже без орденов и регалий и без жены. Играл он хорошо и держался тактично.

Но гораздо более сильное впечатление на меня произвела беседа Пантелеймона Николаевича с двумя незнакомыми мне скромно одетыми молодыми людьми. Видимо, убедившись, что меня опасаться нечего, Лепешинский в разговоре сказал:

- Пройдет десять лет, падет самодержавие…

Дальше не помню. Но и этого было достаточно. Неужели он всерьез так думает? Ведь революцию только что разгромили. Оставшиеся в живых участники ее либо сидят за решеткой, либо превратились в заурядных обывателей, литературу захлестнула мутная волна порнографии, здесь уже задает тон не Горький, а Арцыбашев.

В разговор я вступить не дерзнул, но твердо решил: в следующий раз обязательно поговорим по душам с Пантелеймоном Николаевичем.

В следующий раз прийти не пришлось: Лепешинский был (уже в который раз!) арестован.

Прошло десять лет, произошла Февральская революция, самодержавие действительно пало. Лепешинский опять появился в Орше, но уже в качестве городского головы. Он поседел, но в синих глазах его был прежний огонек, прежний задор.

Мы встретились по-хорошему уже на равных: ведь мне было двадцать шесть лет.

- Пантелеймон Николаевич, - сказал я, - не знаю, как вы, но я хорошо запомнил то, что вы сказали в 1907 году: «Пройдет десять лет, падет самодержавие…» Я считал это невозможным.

Лепешинский улыбнулся.

- Да, мне везет на прогнозы, - сказал он.

- Так вот, - продолжал я, - как вы полагаете, когда мы придем к социализму?

И тут он меня опять удивил. Тогда многие полагали, что за буржуазной революцией немедленно последует социалистическая, сперва в России, потом в европейских странах, а там рукой подать и до всемирного социализма. И я вдруг услышал:

- Конечно, с уверенностью нельзя ничего сказать, но, полагаю, что для этого понадобится лет двадцать.

Вскоре в Оршу приехал для публичного доклада один из меньшевистских лидеров Либер. Это было событием. До сих пор у нас побывали с докладами лишь три политических деятеля: священник Григорий Петров, лишенный сана за вольнодумство, прогрессивный деятель профессор Рейснер и кадет, член Государственной Думы Шингарев. Все это было в царские времена.

- Вы, конечно, будете на докладе Либера? – спросил я у Лепешинского.

- А зачем? – последовал ответ.

Но потом он передумал, на доклад пришел, выступил после Либера и разнес его в пух и прах.

После Октября Лепешинский уехал из Орши. В Москве, куда я перебазировался в 1920 году, я редко встречался с Лепешинским, хотя встречи эти всегда носили дружеский характер. И Пантелеймон Николаевич, и Ольга Борисовна стали видными, очень занятыми людьми, а я был скромным издательским работником и в высокие сферы не стремился.

Все по порядку:
БАЗАР. ДНЕПР. ОРШИЦА
ДЕТСТВО
ДЕТСТВО (продолжаю)
ХЕДЕР
ГОРОДСКОЕ УЧИЛИЩЕ
ПОГРОМ

ХЕДЕР

Древне-еврейской грамоте и молитвам меня стал обучать дешевый малоквалифицированный меламед по прозвищу «Гиршеле Вор» (он был клептоманом). Для этого он приходил по утрам на полчаса к нам на квартиру. А на восьмом меня отдали в хедер. Мама полагала (а командовала парадом она), что здесь не надо скупиться, и, несмотря на наше крайне стесненное положение, определила меня в хороший хедер.

Это было большой ошибкой. В хедере среди сынков местных богачей я чувствовал себя бедным родственником. Они приносили на завтрак великолепные бутерброды, а мне дома давали черный хлеб, скупо помазанный маслом. Больше того, они покупали в соседней с хедером булочной пирожные по три копейки штука, а я еще ни разу в жизни не ел пирожного.

И вот появилась возможность его отведать: дедушка, высоко оценив мои успехи в хедерской учебе, назначил мне стипендию – копейку в день, которую должна была выплачивать мама. Сразу же пошли сокращения. Само собой разумеется, что суббота отпадает, в субботний день грех прикасаться к деньгам. Пятница, когда нас раньше отпускали из хедера, также исключалась. Таким образом, я мог рассчитывать только на пять копеек в неделю. Но и это немалая сумма.

Я твердо решил скопить три копейки и купить пирожное. Но искушения были слишком сильны. Ведь за копейку предлагали большой выбор всяких соблазнов: ириску, 7-8 мелких монпансье, маковку, орехи, полстакана сельтерской воды с сиропом, гору подсолнухов, да и мало ли что еще!

Но в конце концов, я все же взял себя в руки, скопил три копейки и с бьющимся сердцем пришел в булочную. Больше всего меня прельщали кремовые пирожные. Я выбрал самое пышное и понес в хедер, чтобы показать, что и мы не лыком шиты, но не выдержал и съел в пути.

Когда я рассказал об этом маме, она меня крепко отчитала:

- Как тебе не стыдно?! Людям хлеба не хватает, а ты ешь пирожные! Привыкнешь к ним – и пойдешь на преступление, чтобы их получить.

А в хедере мне делалось все менее уютно. Похолодало, товарищи одели щегольские шубки и издевались над моим убогим пальтишком. Я не выдержал и объявил бойкот – перестал с ними разговаривать. Я очень страдал, но не сдавался.

И тут свершилось чудо. Соломон Порховник, самый большой и сильный мальчик, признанный атаман, капитулировал, прислал парламентера с предложением мира. В полутемной передней он первый произнес сакраментальную фразу: «Я хочу с тобой мириться!» Лед был сломан.

А потом пришла новая беда. Приближался праздник «Ханука», когда после вечерней молитвы надо было зажигать маленькие восковые свечки, прибавляя в течение недели каждый день по одной. Можно было просто прикреплять их нажимом к подоконнику, но куда шикарнее было вставлять их в миниатюрные подсвечники. Вот такие подсвечники, по семь копеек штука, мне и предложил изготовить тот же Соломон Порховник. Сдуру я сказал: «Хорошо!» И тут же понял, что пропал (шутка ли, 49 копеек!), но обратного хода уже не было. Я с ужасом смотрел на будущее.

Подсвечники были изготовлены. Они жгли мне руки, когда я их принимал. Я перестал ходить в хедер, симулируя болезнь. Кончилось визитом меламеда к нам на квартиру с жалобой маме на меня и крайне неприятным разговором. Кое-как конфликт был урегулирован.

В нехорошую историю попал я и с тетрадками. Брат меламеда обучал нас письму и на этом малость подрабатывал: продавал тетради по три копейки, а сам покупал их оптом, дюжинами, и платил по 2 с половиной копейки. Я старался писать как можно лучше, и если сразу не получалось так, как мне хотелось, переписывал по несколько раз. Тетради мы получали в кредит и расплачивались по пятницам. Когда я сообразил, что с меня причитается целых 12 копеек, я пришел в ужас. Не решаясь попросить у мамы такую сумму, я зашел в лавку к теткам, благо она была близко, и попросил для мамы 10 копеек, а две копейки добавил из своей стипендии. Тетки дали денег. Я расплатился и со страхом ожидал разоблачения моих махинаций. Но как-то обошлось.

Два слова о самой хедерной учебе. Она носила строго религиозный характер. После букваря сразу сажали за молитвенник, затем переходили к Ветхому завету (Пятикнижию), потом к книгам пророков, а напоследок к Талмуду. Ни слова о прошлом еврейского народа, о государстве Израиль! Об этом имели весьма смутные представления даже самые набожные евреи. Только на уроках Закона Божия в средней школы восполнялся этот пробел по учебнику Цигельмана или Дубнова на русском языке, в городском же училище этого не было.

Между тем, были фундаментальные труды по истории евреев: многотомник Греца, солидная работа того же Дубнова (оба на русском языке). Но ортодоксальные евреи их игнорировали.

Все по порядку:
БАЗАР. ДНЕПР. ОРШИЦА
ДЕТСТВО
ДЕТСТВО (продолжаю)