Category: образование

Category was added automatically. Read all entries about "образование".

Дела давно минувших дней

Мне хочется рассказать о некоторых людях, встреченных мною на жизненном пути. Одни из них вошли в историю, их имена известны широким народным массам, и к каждому я смогу добавить лишь два-три штриха, но, мне кажется, и таким скромным вкладом не надо пренебрегать. О других помнят лишь родные, друзья и знакомые, но жизнь их может послужить примером упорного, целеустремленного труда, который любому человеку позволяет добиться очень многого. Наконец, третьи делились со мною своими воспоминаниями о дореволюционной России, о старой Москве, о людях необычной судьбы.

Заранее прошу снисхождения, если я в чем невольно погрешил или если память меня подвела.

Для маленьких москвичей – все самое лучшее

Москвичи, жители района Обручево, к 1 сентября получили новую школу и детский сад. Детский сад оборудован бассейном, это не просто фишка, а современная необходимость, чтобы малыши закалялись и росли здоровыми. Как говорится, в сегодняшнем московском садике бассейн не роскошь, а средство воспитания и закаливания. К тому же, купаться - это весело.



Полистав электронные странички, накопал полезную информацию о школах. Вот - делюсь с вами, дорогие москвичи.



Collapse )
Большая стройка детских садиков и школ для маленьких москвичей будет продолжаться. В этом году большая часть жителей столицы сможет отправить детей в школы и сады своего же района. Все больше ребят идут в школу, связанную с детсадом, по упрощенной процедуре приема документов, находясь среди тех же ровесников, с которыми посещали группы детского сада. Как хорошо, что подъемы в пять утра, поездки на другой конец города, очереди в садик и поиски приличной школы остались в прошлом.

Чуйков и дочка Нелли

В Великую Отечественную Войну было у нас немало хороших полководцев. Одним из таких достойных генералов был Василий Иванович Чуйков, командовавший обороной Сталинграда. Несмотря на свои способности стратега, он даже среди коллег (!!!) слыл человеком грубым и несдержанным. Наорать на подчиненного генерала и дать тому по морде было делом обычным.



После войны, как известно, Жуков впал в немилость и был поставлен командующим Уральского военного округа; Чуйков же, напротив, пошел в гору. Надо ли объяснять, что отношения между ними были, прямо сказать, нехорошие?..

Была у Чуйкова дочка Нелли. Эдакая "playgirl", представительница тогдашней "золотой молодежи". И поступать означенное дитя решило не куда-нибудь, а на ИстФак МГУ. Как и следовало ожидать, получила "2" по истории. А на следующий день - такая картина.
Collapse )
Надо же так обидеть папу.

ВЛАДИМИР САМОЙЛОВИЧ ФРЕНКЕЛЬ

Когда я с ним познакомился, ему было уже за пятьдесят. Веселый, остроумный, тактичный, блестящий рассказчик, внешне очень привлекательный, он нравился всем. Казалось, ему надо бы преуспеть на жизненном пути. Но получился из него лишь скромный газетный корректор, зато большой мастер своего дела. 28 лет проработал он до революции в московской «профессорской» газете «Русские ведомости», а потом в «Бедноте», после закрытия которой перешел на склоне дней в «Правду».



Отец Владимира Самойловича был студентом московского университета. На время летних каникул он однажды был приглашен репетитором в имение богатого либерального барина, не погнушавшегося его еврейским происхождением. Студенту все там нравилось: и люди, и обстановка, и мальчик-гимназист, для которого его пригласили. Он тоже пришел ко двору. Лето промелькнуло незаметно. К началу учебного года он со всеми простился по-хорошему и на следующее утро уехал в Москву.

И тут оказалось, что уехал он не один, а с дочерью помещика. Молодые крепко полюбили друг друга, но они понимали, что отец барышни, при всем своим либерализме, никогда не согласится на брак дочери с бедным евреем.
Collapse )

ВАСИЛИЙ ПРОХОРОВИЧ ГОРЯЧКИН

С основоположником науки о сельскохозяйственном машиностроении Василием Прохоровичем Горячкиным я встречался во время моей работы во Всесоюзном научно-исследовательском институте сельскохозяйственного машиностроения (ВИСХОМе). Пишу частично по собственным наблюдениям, а в основном по воспоминаниям одного из ответственных работников Института – Николая Степановича Комарова.



Василий Прохорович не выносил ничего нарочитого, показного, кричащего. Когда ему впервые показали великолепный кабинет с монументальным столом в только что открытом здании новорожденного ВИСХОМа, где ему предстояло работать, он спросил:

- А есть у вас завхоз?

- Конечно, есть.

- А можно его позвать?

Когда пришел завхоз, Горячкин попросил его поставить в кабинете простой канцелярский стол о четырех ножках. За ним он и работал. А роскошный монумент стоял без употребления.

Горячкин и одевался очень просто, и курил простую махорку, и держался одинаково с самым большим начальством и с мелкой сошкой. На поле при испытании машин во время перерыва усаживался где-либо в тени позавтракать со слесарем, которого знал много лет по совместной работе. Случалось ему и мирить слесаря с женой при семейных недоразумениях. Жил он в скромном деревянном домике и не думал о более фешенебельном жилье.



Меньше всего мечтал он о высоких чинах и званиях. Когда решено было выдвинуть его кандидатуру в академики, он спросил:

- А что мне надо будет делать?

- То же, что и теперь, только придется ездить дважды в год на сессии академии в Ленинград (там находилась тогда Академия).

- Не стоит на это тратить время, - ответил он.

Пришлось избрать его почетным академиком.

Василий Прохорович относился с исключительным вниманием к подготовке научных кадров. Когда к нему приходил с направлением на работу выпускник соответствующего института и спрашивал, чем ему заняться, Горячкин обычно отвечал:

- Походите по лаборатории, присмотритесь, а потом поговорим.

Случалось, что выпускник через недельку приходил со словами:

- Василий Прохорович, я не знаю куда идти, посоветуйте, пожалуйста, на чем остановиться.

В таких случаях Горячкин его не удерживал.

- Ну что ж, - говорил он, - постарайтесь найти работу в другом институте.

Но чаще всего выпускник заинтересовывался какой-либо проблемой. Тогда Горячкин направлял его в соответствующую лабораторию. Проходило некоторое время, и будущий ученый приносил Горячкину первые плоды своих исканий. Горячкин терпеливо его выслушивал, а потом, случалось, несколькими скупыми фразами показывал, что этот путь ошибочен. Случалось, что и вторая, и третья попытка оказывались бесполезными . Незадачливый молодой человек часто приходил в отчаяние и заявлял:

- Видимо, мне тут делать нечего. Надо искать другое место.

Вот тут-то Василий Прохорович брал слово:

- А вы думали сразу добиться всего? Так не бывает. Три раза не получилось – надо пробовать четвертый, пятый, десятый раз. Если будете упорно добиваться, в конце концов добьетесь. Не надо только падать духом.



Если Горячкин чувствовал в юноше искру божию, он упорно за него боролся. Так случилось, например, со студентом Тимирязевской академии, впоследствии работником ВИСХОМа со дня его основания и на долгие-долгие годы, во всяком случае – в конце 70-х он еще работал там, лауреатом государственной премии Иваном Сергеевичем Ивановым. Иванов уже был на втором или третьем курсе, когда не в меру ретивый секретарь комсомольской организации обнаружил, что он якобы из кулацкой семьи, и потребовал его исключения. Поскольку предотвратить исключение Горячкин не мог, он сказал Иванову:

- Вы ходите на лекции по-прежнему. Я договорюсь об этом с профессорами. А там, глядишь, образуется.

И действительно, «образовалось». Секретарь со временем убедился в своей ошибке, а государство получило ценного ученого.

Помимо всего прочего Горячкин был талантливым математиком, находившим подчас самое неожиданное применение математических методов. Приведу пример. Тяжко заболела дочь Горячкина. Ее лечил крупный специалист. Отец же то и дело измерял у больной температуру и что-то записывал. Когда наступил переломный момент, профессор заявил, что если к ночи температура упадет, то значит - опасность миновала.

- Она упадет, - вдруг сказал Горячкин.

- Откуда вы знаете? – удивился профессор.

- Я выводил математические закономерности, и они подсказали мне такой вывод.

Василий Прохорович оказался прав. Дочь его выздоровела.
Collapse )

АЛЕКСАНДР ВАСИЛЬЕВИЧ ПОРТУГАЛОВ

В середине двадцатых годов я работал по совместительству в редакции издававшейся Наркоматом социального обеспечения газеты «Взаимопомощь» органа существовавшего тогда Всероссийского комитета крестьянской взаимопомощи. Вскоре после меня там появился новый сотрудник – Александр Васильевич Португалов. Он приехал со всей своей семьей из украинского города Лубны и разместился в огромной пустой комнате бывшей барской квартиры.

Александр Васильевич сразу стал всеобщим любимцем. Веселый, жизнерадостный, он всех привлекал к себе. Он ухитрялся совмещать работу с остроумной шуткой, крылатым словом. Вскоре я побывал у него. Комната напоминала цыганский табор. Почти полное отсутствие мебели компенсировалось раскладушками, наскоро сколоченными скамейками, перевернутыми вверх дном пустыми ящиками. Но дышалось в ней легко и свободно.

Наш наркомат обосновался в Хрустальном переулке в помещении бывшего банка. От былого великолепия остался один лишь диван.

- Вот это да! – как-то воздал ему должное Португалов. – Какая чудесная работа!

- Вам бы его подкинуть! – в шутку сказал я.

- Что вы, что вы! Ведь при таком диване надо то и дело подметать пол, мыть его каждое воскресенье! Да что там, бриться надо ежедневно! Нет, пусть стоит здесь нерушимо.

Была у нас литературная сотрудница Софья Евгеньевна Мотылева, респектабельная дама. Манеры Португалова ее подчас шокировали. Помню как-то, читая статью для «Взаимопомощи», она спросила:

- Александр Васильевич, здесь не ясно, сколько свиноматок должен обслуживать хряк, три или восемь? Цифры похожие.

- Конечно, восемь. Гнать надо в шею такого хряка, который не может обслужить восемь свиноматок.

- Оставьте ваши неприличные шутки! – вспыхнула Софья Евгеньевна.

- Почему неприличные? Представьте себе образцовую свиноферму. Ясный летний день. На площадке гуляют свиноматки. На за ними ухаживает, обслуживает их. Разве это неприлично?

Как-то я сказал Португалову:

- В дни моей дореволюционной учебы мне попался учебник вашего однофамильца «Алгебра для самообразования». Очень толковый учебник!

- Так это же я его составлял. Моя «Алгебра» выдержала до революции семь изданий.

Постепенно мы сблизились. Я узнал, что Португалов родился в бедной семье, для которой непосильна была плата за учение в средней школе, и мальчика отдали в ремесленное училище. Тогдашние училища имели мало общего с современными ПТУ и ФЗУ. Туда поступали только дети бедноты. На них господа смотрели сверху вниз. Не были в почете и взрослые ремесленники.

Мальчик хорошо учился. Любую работу старался делать как можно лучше. Для выпускного экзамена изготовил отличный замок, но в нем оказался небольшой скрытый дефект чисто эстетического порядка, не влиявший на работу замка. Хотя обнаружить его не могли, юноша все же решил разобрать замок, устранить дефект и снова собрать.

По окончанию школы Португалов поступил слесарем в железнодорожные мастерские с десятичасовым рабочим днем. Вскоре женился, пошли дети. И тут он решил, что надо учиться дальше. Для этого необходимо было прежде всего подготовиться к аттестату зрелости. Понятно, что о репетиторе мечтать не приходилось, а времени после мастерских было в обрез. Задачу он себе поставил необычайно трудную, но, по зрелом размышлении, решил, что она выполнима. Для этого надо использовать воскресенья и праздники полностью, а в рабочие дни каждую свободную минуту.

Он оказался прав. Экзамены на аттестат зрелости были успешно сданы. Больше того, на основе собственного опыта он составил несколько учебных пособий для самостоятельной подготовки к аттестату зрелости, в том числе вышеупомянутую «Алгебру».
Collapse )

ОРШАНСКИЙ БАРОН МЮНХГАУЗЕН

Он считался лучшим оршанским парикмахером. Его парикмахерская помещалась на главной оршанской улице – Петербургской. За бритье и стрижку ему платили не десять копеек, как прочим, а пятнадцать. Был прекрасным семьянином, определил своего сына в реальное училище, а дочь в гимназию. Это обходилось чуть ли не в полтораста рублей в год. Работал без перерыва с раннего утра до позднего вечера, и не только ножницами и бритвой, но и языком. Терпеть не мог клиентов, которых приходилось обслуживать, не раскрывая рта. Когда земский начальник Мокроницкий, высокий мрачный мужчина, на вопрос: «Как прикажете вас постричь?» ответил: «Молча», был искренне огорчен.

Гельман (так его звали) был невысоким мужчиной с густой кудрявой шевелюрой и пышной бородой. Он не врал – он вдохновенно импровизировал и в это время сам верил тому, что говорит. Вот как он описывал свое посвящение в парикмахеры.

- Экзамены я сдавал при Казанском университете. Слухи о том, что это будут не обычные экзамены, уже давно ходили по городу. В назначенный день аудитория была полна. Пришел цвет казанской аристократии во главе с губернатором. После вопросов по общим предметам, на которые я ответил без запинки, профессор спросил:
«Гельман, если у клиента на лице корбункул, можно его срезать?»
«Нет, профессор».
«Ну, а если варбункул?»
«Тогда, профессор, можно».
«Гельман, нельзя!»
«Профессор, можно!»
«Гельман, нельзя!»
«Профессор, можно!»
«Придете на экзамен в следующий раз».
В следующий раз аудитория была набита до отказа. Многим пришлось стоять. Все с захватывающим интересом ожидали, что будет. И вот я опять перед профессором. Он испытующе посмотрел на меня и спросил:
«Ну как же, Гельман, варбункул можно срезать?»
«Можно, профессор!»
«Гельман, нельзя!»
«Профессор, можно!»
«Гельман, нельзя!»
«Профессор, можно!»
Тут профессор крепко меня обнял и сказал, уже переходя на «ты»:
«Гельман, ты достоин быть парикмахером первого класса. Мне не удалось сбить тебя с толку».
И я стал работать. Через некоторое время в Казань приехал тогдашний наследник престола будущий император Николай второй. И вот однажды вечером ко мне на квартиру пришел флигель-адъютант и приказал выйти на улицу. У крыльца стояла придворная карета, запряженная парой рысаков. Флигель-адъютант приказал мне садиться и сел рядом. На мой вопрос, куда мы едем, последовал ответ: «Это не подлежит оглашению!» Мы остановились у загородного дворца. Флигель-адъютант пошел вперед, я следовал за ним. Мы прошли ряд комнат и дошли до кабинета. У окна стояло парикмахерское кресло, а рядом на столике лежали парикмахерские инструменты. Я постриг его высочество и получил за это империал (пятнадцать рублей).

Гельману прощали эту слабость – грешить против истины – потому что он был честным и порядочным человеком.

Все по порядку:
БАЗАР. ДНЕПР. ОРШИЦА
ДЕТСТВО
ДЕТСТВО (продолжаю)
ХЕДЕР
ГОРОДСКОЕ УЧИЛИЩЕ
ПОГРОМ
ПАНТЕЛЕЙМОН НИКОЛАЕВИЧ ЛЕПЕШИНСКИЙ
ДЕЛА БОЖЕСТВЕННЫЕ
МАССОВКА
ПУРГА
СУМАСШЕДШИЕ
МИНКА-САМЕЦ И ДРУГИЕ
КАПИТАН ГАРШИН

ПУРГА

Был у меня товарищ Яша Либинзон. Отец его умер, когда Яша был еще ребенком. Мать с трудом сводила концы с концами, содержа несколько иногородних девочек, обучавшихся в Оршинской гимназии. Старший брат Яши уже был студентом, давал уроки и тем кормился. Яша же кончал гимназию в каком-то губернском городе и жил на средства матери.

Вдруг стряслась беда: у Яши сделали обыск, нашли прокламации и исключили из 8-го (последнего) класса с «волчьим билетом», т.е. без права поступления в какое-либо учебное заведение. Пришлось бедняге возвратиться в Оршу и влачить жалкое существование.

Мать Яши решила предпринять отчаянную попытку – поехать в Петербург просить министра народного просвещения о разрешении сыну сдать экстерном экзамены на аттестат зрелости. Сверх ожидания, министр разрешил. Яша экзамены сдал и был принят в университет.

Мы, друзья Яши, решили ознаменовать сие радостное событие: устроили маленький сабантуй в квартире Миши Кантора. В полночь стали расходиться.

Был поздний вечер. Погода – нельзя хуже: метель, по-волчьи воет ветер, небо сплошь заволокло тучами, ни зги не видать. Я немного хватил лишнего и решил прогуляться. Скоро попал в сугроб, из которого еле выбрался.

Чувствую, что сбился с пути. А ветер крепчал. Круговерть усиливалась. Я шел уже без дороги и тщетно искал живую душу. Фонарь или хотя бы слабый огонек, куда можно было бы постучаться и выяснить, где я.

Меня обуял страх. А что, если я все дальше ухожу из города, скоро свалюсь и замерзну? Пробовал кричать – ответа нет.

Я пришел в полное отчаяние. И вдруг мне показалось, что до меня долетели обрывки слов. Я пошел на этот звук и вскоре явственно расслышал матерную ругань. Она прозвучала для меня слаще любой симфонии: значит, поблизости есть живая душа, и я спасен.

Действительно, скоро я увидел человека. Это был тюремный надзиратель. Он был сильно пьян и на чем свет стоит честил начальника тюрьмы Репню. Мне он обрадовался: есть перед кем излить душу. Надзиратель, видимо, не впервые попадал в такие переделки и отлично ориентировался в обстановке.

Домой я пришел еле живой и сразу заснул мертвым сном.

Все по порядку:
БАЗАР. ДНЕПР. ОРШИЦА
ДЕТСТВО
ДЕТСТВО (продолжаю)
ХЕДЕР
ГОРОДСКОЕ УЧИЛИЩЕ
ПОГРОМ
ПАНТЕЛЕЙМОН НИКОЛАЕВИЧ ЛЕПЕШИНСКИЙ
ДЕЛА БОЖЕСТВЕННЫЕ
МАССОВКА

ПАНТЕЛЕЙМОН НИКОЛАЕВИЧ ЛЕПЕШИНСКИЙ

В 1907 году в Оршанском реальном училище появился новый учитель математики Пантелеймон Николаевич Лепешинский. Приехал он с женой Ольгой Борисовной (будущим членом Академии Медицинских наук) и дочерью Олей.

Пантелеймон Николаевич был большим любителем шахмат и жаждал боя, но противников не было. А я как раз тогда впервые приобщился к сонму адептов этого увлекательнейшего соревнования. Играл я плохо, но думал, что хорошо.

Кто-то мне посоветовал зайти к Лепешинскому поиграть. Я долго не решался, но наконец осмелился. Привлекали меня не одни шахматы. Рассказывали, что Лепешинский – революционер-подпольщик с большим и трудным жизненным путем: сидел в тюрьме, был в ссылке в Сибири, бежал за границу и только после революции 1905 года смог возвратиться на родину.

Дверь мне открыл высокий, чуть сутулившийся мужчина с острой бородкой и яркими синими глазами. А через четверть часа мы уже сражались. И тут я убедился, что играю скверно. «Маты» сыпались на мою голову один за другим. Но партнер меня успокоил, сказав, что спервоначалу у всех так бывает. Чтобы уравновесить силы, он дал мне фору – ладью, и тогда дело пошло на лад.

Чем чаще я бывал у Лепешинских, тем все больше нравилась мне эта семья. Постепенно она разрасталась. Приехали сперва братья Модест, Петр и Георгий, потом сестра Зинаида Николаевна, ставшая преподавательницей географии в женской гимназии. (В одной из опубликованных биографий Лепешинского я прочитал, что преподавательницей была Ольга Борисовна. Это ошибка. В Орше Ольга Борисовна нигде не работала).

В свободную минуту Пантелеймон Николаевич любил сыграть на скрипке или спеть под собственный скрипичный аккомпанемент. Мне запомнилась одна песня, которую я слышал только от него:

Жил был мужичок-беднячок.
Ребятишек полон дом у него,
А в закромах и в клети – ничего!
Ребятишки-то попискивают,
А нужда его потискивает.
Ой, беда, беда, беда,
Горькая нужда!
Баю, баю, мужичок,
Успокойся, беднячок!
Баюшки-баю, баюшки-баю!

Жил был богатей, как Кащей,
У Кащея полон дом серебром.
Спит Кащей на сундуке.
Ключ в руке.
Спи-усни и ты, Кащей,
Не проспи своих ключей,
Баюшки-баю, баюшки-баю!

Дочка Лепешинских Оля поступила в первый класс гимназии, и сразу возникла проблема. К числу обязательных предметов относился и закон божий, а ей сказали дома на эти уроки не ходить. Когда ее спросили, почему она не посещает уроки закона божия, она ответила: «Мама не велит». На отца сослаться нельзя, он, как-никак, на государственной службе, а мать – вольный казак, с нее взятки гладки. Вопрос о законе божьем отпал.

Естественно, что со мной, шестнадцатилетним подростком, Лепешинский политических разговоров не вел. Иногда я встречался там с разными людьми. Если чувствовал себя лишним, я скромно удалялся.

Однажды я застал священника в выцветшей рясе и стоптанных сапогах. «Товарищ отец Никанор», - познакомил нас хозяин. На столе стояла бутылка с какой-то наливкой, чего я никогда ни раньше, ни позже в этом доме не видел. В те дни через Оршу проносили мощи новоявленной святой Евфрасинии Полоцкой. Правительство, стремясь всячески укреплять религию, проводило подобные акции очень торжественно.

Отец Никанор, видимо, уже хлебнул малость, судя по легкому румянцу на щеках. Обращаясь к хозяйке, он сказал:

- Ольга Борисовна, я на вашем месте любопытства ради заглянул бы в храм. Ведь человек жил двести лет тому назад, а лежит, как живой.

- Не люблю консервов, - отрезала Ольга Борисовна.

Была и еще одна любопытная встреча. В комнату вошел военный в парадном мундире в сопровождении нарядно одетой женщины. Это был артиллерийский полковник Борисов с женой, приехавший навестить тестя-оршанца. Полковник был страстным шахматистом, но играть ему было не с кем. Узнав от общих знакомых о Лепешинском, он попросил его приехать поиграть, очевидно, полагая, что провинциальный учитель будет польщен таким приглашением. Но Лепешинский сказал, что если полковнику хочется сразиться, пусть приходит к нему. Борисов согласился. По правилам хорошего тона в таких случаях полагалось познакомиться домами. Поэтому Борисов и приехал с женой. На фоне синей косоворотки хозяина и дешевенького ситцевого платьица Ольги Борисовны гости выглядели забавно.

В дальнейшем Борисов приезжал уже без орденов и регалий и без жены. Играл он хорошо и держался тактично.

Но гораздо более сильное впечатление на меня произвела беседа Пантелеймона Николаевича с двумя незнакомыми мне скромно одетыми молодыми людьми. Видимо, убедившись, что меня опасаться нечего, Лепешинский в разговоре сказал:

- Пройдет десять лет, падет самодержавие…

Дальше не помню. Но и этого было достаточно. Неужели он всерьез так думает? Ведь революцию только что разгромили. Оставшиеся в живых участники ее либо сидят за решеткой, либо превратились в заурядных обывателей, литературу захлестнула мутная волна порнографии, здесь уже задает тон не Горький, а Арцыбашев.

В разговор я вступить не дерзнул, но твердо решил: в следующий раз обязательно поговорим по душам с Пантелеймоном Николаевичем.

В следующий раз прийти не пришлось: Лепешинский был (уже в который раз!) арестован.

Прошло десять лет, произошла Февральская революция, самодержавие действительно пало. Лепешинский опять появился в Орше, но уже в качестве городского головы. Он поседел, но в синих глазах его был прежний огонек, прежний задор.

Мы встретились по-хорошему уже на равных: ведь мне было двадцать шесть лет.

- Пантелеймон Николаевич, - сказал я, - не знаю, как вы, но я хорошо запомнил то, что вы сказали в 1907 году: «Пройдет десять лет, падет самодержавие…» Я считал это невозможным.

Лепешинский улыбнулся.

- Да, мне везет на прогнозы, - сказал он.

- Так вот, - продолжал я, - как вы полагаете, когда мы придем к социализму?

И тут он меня опять удивил. Тогда многие полагали, что за буржуазной революцией немедленно последует социалистическая, сперва в России, потом в европейских странах, а там рукой подать и до всемирного социализма. И я вдруг услышал:

- Конечно, с уверенностью нельзя ничего сказать, но, полагаю, что для этого понадобится лет двадцать.

Вскоре в Оршу приехал для публичного доклада один из меньшевистских лидеров Либер. Это было событием. До сих пор у нас побывали с докладами лишь три политических деятеля: священник Григорий Петров, лишенный сана за вольнодумство, прогрессивный деятель профессор Рейснер и кадет, член Государственной Думы Шингарев. Все это было в царские времена.

- Вы, конечно, будете на докладе Либера? – спросил я у Лепешинского.

- А зачем? – последовал ответ.

Но потом он передумал, на доклад пришел, выступил после Либера и разнес его в пух и прах.

После Октября Лепешинский уехал из Орши. В Москве, куда я перебазировался в 1920 году, я редко встречался с Лепешинским, хотя встречи эти всегда носили дружеский характер. И Пантелеймон Николаевич, и Ольга Борисовна стали видными, очень занятыми людьми, а я был скромным издательским работником и в высокие сферы не стремился.

Все по порядку:
БАЗАР. ДНЕПР. ОРШИЦА
ДЕТСТВО
ДЕТСТВО (продолжаю)
ХЕДЕР
ГОРОДСКОЕ УЧИЛИЩЕ
ПОГРОМ

ГОРОДСКОЕ УЧИЛИЩЕ

В хедере я проучился почти полтора года, а когда мне стало девять, сдал экзамены и был принят в первое отделение шестиклассного городского училища (классы его тогда почему-то назывались отделениями). Впоследствии два младших отделения были упразднены.

В те времена городские училища предназначались только для «кухаркиных детей», по выражению министра народного просвещения графа Толстого, поэтому программа их была составлена так, что по окончании училища ни в какое среднее учебное заведение (городское училище – это низшее) хода не было.

Было училище и похуже городского – церковно-приходское, куда определяли детей самые бедные родители. Там обучали элементарной грамоте, чуть-чуть арифметике, а главным образом молитвам и церковным песнопениям. Учеников там было очень мало, а учителей всего один. Александр Иванович Буко. Существовало также духовное училище, учителя которого получали более высокую плату, чем в городском.

На низшей ступени находились два училища для еврейских мальчиков, основанные и содержимые на средства миллионеров Поляковых, разжившихся на железнодорожных концессиях. Одно называлось «Талмуд Тора» и носило религиозно-национальный характер, другое же, общеобразовательное, так и называлось «Еврейское училище».

Но вернусь к городскому училищу. Я оказался самым маленьким и щупленьким из первоклассников, вдобавок усыпанным веснушками, что считал большим несчастьем, да еще был евреем, а как это плохо я уже знал.

Когда я в первый раз пришел в свой класс (отделение), ко мне подошел ученик Летяго, осмотрел меня и сказал: «Рабзон!» Двойной удар: «раб» - это веснушчатый, рябой, а «зон» - насчет моего еврейского происхождения. Затем меня удостоил своим вниманием паренек постарше, крепкий, рослый, из семьи огородников, по фамилии Дюжев. И сказал: «Ж-ж-ид, п-п-парх!» Он был заика.

Так меня встретила школа.

При школе был большой сад с огородом, но это для инспектора (директора для «низших» учебных заведений не полагались) Осипа Григорьевича Хурсовича. Учеников он туда не пускал.

Школа только обучала, но отнюдь не воспитывала. Не помню случая, чтобы учитель поинтересовался, как живет ученик, что у него за семья, какие у него горести и радости. Понятно, что ученику в голову не приходило обратиться к учителю за советом в минуту жизни трудную. Ни о каких родительских собраниях и речи не было. Только один раз учитель Антон Владимирович Грушевский собрал старшеклассников после занятий прочитать «Ревизора» и указал каждому на роль, но ни слова не сказал ни о Гоголе, ни о социальном значении этой пьесы.

Когда я в первом классе, идя в школу, уронил на грязную мостовую тетрадь (у меня не было ни ранца, ни сумки), я знал, что дело кончится плохо, но не подозревал, что в такой беде надо спросить совета у учителя. Я заплакал, вытер тетрадь рукавом и подал ее. Получил нуль.

На третьем году обучения я вдруг начал сильно заикаться. Даже зная, как ответить на вопрос учителя, я часто молчал, потому что не мог произнести нужного слова. Но я не знал, у кого спросить совета в моей беде. Получил четыре двойки в первой четверти и очень страдал. Родители тоже не знали, что здесь должен помочь врач.

За обучение надо было платить шесть рублей в год, по три в полугодие. Позже повысили плату до восьми рублей. Перед рождественскими каникулами начинались трагедии. У некоторых родителей не было таких денег, и «недоимщики» - ученики не допускались к занятиям, а если и это не помогало, их исключали из школы.

По утрам до начала уроков нас всех, в том числе и не христиан, собирали на православную молитву.

Из учителей особенно запомнился Алексей Алексеевич Виталь, крещеный еврей. Основную часть своих уроков он отводил восхвалению наших мудрых царей, и древних и новых. Состоял в Союзе русского народа, участвовал в молебствии перед еврейским погромом в октябре 1905 года. В своих похвалах всему исконно русскому подчас молол несусветную чушь. Вот образчик его откровений:

- Теперь тратят много денег на женскую одежду. Она непрочная и быстро изнашивается. То ли дело было в Древней Руси! Там одежду шили из парчи, износу ей не было. Сарафан переходил от матери к дочери, от дочери к внучке. А сколько обаяния и мудрости было у русских царей! При императоре Николае I был бунт. Власти растерялись. Тогда император сел на коня, примчался на площадь, где собрались бунтовщики, и крикнул: «На колени!» И бунтовщики послушно опустились на колени.

Чтобы показать, что он – настоящий русский человек, Виталь говорил:

- Люблю русский обычай прокатиться по первопутку в санях. Особенно приятно, когда тебя подбрасывает на ухабах.

Такие разговоры длились долго, и к концу четверти оказывалось много не вызванных учеников. Виталь нашел такой выход: спрашивал у ученика, как он сам расценивает свои знания, затем апеллировал к общественности – согласен ли класс с такой самооценкой, а потом изрекал свой приговор. Быстро, весело и экономно в смысле времени! Не так ли?

После погрома Виталь исчез из Орши.

Через Оршу как-то зимой проезжал попечитель Виленского учебного округа (кажется, Попов). По сему случаю нам было приказано прийти в школу после обеда (к приходу поезда) тщательно одетыми и в начищенных ботинках. День был субботний, мела метель, улицы были пустынны. Поезд опаздывал. Начинало темнеть. Принесли свечи.

В моем воображении попечитель был чем-то вроде небожителя. Самое большое начальство, которое я когда-либо видел, это были уездный предводитель дворянства Андриянов и исправник Групильон. Таких, я знал, было много, а вот попечителей всего семь на всю Россию.

Когда уже совсем стемнело, по коридору раздались громкие шаги, и в класс вошел сам небожитель, а за ним Андриянов и Групильон. К моему удивлению, небожитель оказался невысоким немолодым мужчиной. Мы встретили его заранее отрепетированным низким поклоном и словами: «Здравия желаем, Ваше высокопревосходительство!» Попечитель ткнул перстом в Юзика Беляйкина и приказал прочесть какую-либо басню из тех, что мы учили. Юзик бойко начал «Стрекозу и муравья». Продолжать попечитель приказал другому ученику, а кончать третьему. На том встреча закончилась, попечитель пошел в следующий класс, а нас отпустили домой.

По-прежнему мела метель. На вымерших улицах тускло мигали редкие подслеповатые керосиновые фонари, освещая лишь собственный столб. Вдруг я увидел какие-то тени и до меня донеслось: «Ты меня совсем свалил в яму!» Это были похороны.

У евреев хоронили в те времена без гробов. Покойника зашивали в саван и относили на кладбище на особых носилках. Двое из могильщиков звякали большими жестяными кружками с дырочкой в крышке для монет и выкрикивали на древне-еврейском языке: «Милостыня спасет от смерти!» Все это происходило на общественных началах. Если покойник был состоятельным человеком, погребальная братия долго торговалась с родственниками, чтобы сорвать побольше.

На этот раз им не повезло: похороны были совсем бедные. Хоронили маленького мальчика Модю Малкина, нашего соседа, умершего от дифтерита. Я хорошо знал эту семью. Она состояла из старого деда с длинной седой бородой, его дочери-вдовы и трех ее детей. Со старшим, моим ровесником, я дружил. В домишке у Малкиных было очень чисто, тихо и грустно. Жили они трудно. Кормил всю семью переплетчик-дед, немощный старец, более чем посредственный работник.

Но раз погребальной братии крупно повезло: умерли Брайна Полякова, бабушка мультимиллионеров Поляковых, уроженцев нашего города. Внуки отвалили погребальной братии феноменальную по оршанским понятиям сумму – 400 рублей.

Все по порядку:
БАЗАР. ДНЕПР. ОРШИЦА
ДЕТСТВО
ДЕТСТВО (продолжаю)
ХЕДЕР