iosilevich (iosilevich) wrote,
iosilevich
iosilevich

Category:

ГОРОДСКОЕ УЧИЛИЩЕ

В хедере я проучился почти полтора года, а когда мне стало девять, сдал экзамены и был принят в первое отделение шестиклассного городского училища (классы его тогда почему-то назывались отделениями). Впоследствии два младших отделения были упразднены.

В те времена городские училища предназначались только для «кухаркиных детей», по выражению министра народного просвещения графа Толстого, поэтому программа их была составлена так, что по окончании училища ни в какое среднее учебное заведение (городское училище – это низшее) хода не было.

Было училище и похуже городского – церковно-приходское, куда определяли детей самые бедные родители. Там обучали элементарной грамоте, чуть-чуть арифметике, а главным образом молитвам и церковным песнопениям. Учеников там было очень мало, а учителей всего один. Александр Иванович Буко. Существовало также духовное училище, учителя которого получали более высокую плату, чем в городском.

На низшей ступени находились два училища для еврейских мальчиков, основанные и содержимые на средства миллионеров Поляковых, разжившихся на железнодорожных концессиях. Одно называлось «Талмуд Тора» и носило религиозно-национальный характер, другое же, общеобразовательное, так и называлось «Еврейское училище».

Но вернусь к городскому училищу. Я оказался самым маленьким и щупленьким из первоклассников, вдобавок усыпанным веснушками, что считал большим несчастьем, да еще был евреем, а как это плохо я уже знал.

Когда я в первый раз пришел в свой класс (отделение), ко мне подошел ученик Летяго, осмотрел меня и сказал: «Рабзон!» Двойной удар: «раб» - это веснушчатый, рябой, а «зон» - насчет моего еврейского происхождения. Затем меня удостоил своим вниманием паренек постарше, крепкий, рослый, из семьи огородников, по фамилии Дюжев. И сказал: «Ж-ж-ид, п-п-парх!» Он был заика.

Так меня встретила школа.

При школе был большой сад с огородом, но это для инспектора (директора для «низших» учебных заведений не полагались) Осипа Григорьевича Хурсовича. Учеников он туда не пускал.

Школа только обучала, но отнюдь не воспитывала. Не помню случая, чтобы учитель поинтересовался, как живет ученик, что у него за семья, какие у него горести и радости. Понятно, что ученику в голову не приходило обратиться к учителю за советом в минуту жизни трудную. Ни о каких родительских собраниях и речи не было. Только один раз учитель Антон Владимирович Грушевский собрал старшеклассников после занятий прочитать «Ревизора» и указал каждому на роль, но ни слова не сказал ни о Гоголе, ни о социальном значении этой пьесы.

Когда я в первом классе, идя в школу, уронил на грязную мостовую тетрадь (у меня не было ни ранца, ни сумки), я знал, что дело кончится плохо, но не подозревал, что в такой беде надо спросить совета у учителя. Я заплакал, вытер тетрадь рукавом и подал ее. Получил нуль.

На третьем году обучения я вдруг начал сильно заикаться. Даже зная, как ответить на вопрос учителя, я часто молчал, потому что не мог произнести нужного слова. Но я не знал, у кого спросить совета в моей беде. Получил четыре двойки в первой четверти и очень страдал. Родители тоже не знали, что здесь должен помочь врач.

За обучение надо было платить шесть рублей в год, по три в полугодие. Позже повысили плату до восьми рублей. Перед рождественскими каникулами начинались трагедии. У некоторых родителей не было таких денег, и «недоимщики» - ученики не допускались к занятиям, а если и это не помогало, их исключали из школы.

По утрам до начала уроков нас всех, в том числе и не христиан, собирали на православную молитву.

Из учителей особенно запомнился Алексей Алексеевич Виталь, крещеный еврей. Основную часть своих уроков он отводил восхвалению наших мудрых царей, и древних и новых. Состоял в Союзе русского народа, участвовал в молебствии перед еврейским погромом в октябре 1905 года. В своих похвалах всему исконно русскому подчас молол несусветную чушь. Вот образчик его откровений:

- Теперь тратят много денег на женскую одежду. Она непрочная и быстро изнашивается. То ли дело было в Древней Руси! Там одежду шили из парчи, износу ей не было. Сарафан переходил от матери к дочери, от дочери к внучке. А сколько обаяния и мудрости было у русских царей! При императоре Николае I был бунт. Власти растерялись. Тогда император сел на коня, примчался на площадь, где собрались бунтовщики, и крикнул: «На колени!» И бунтовщики послушно опустились на колени.

Чтобы показать, что он – настоящий русский человек, Виталь говорил:

- Люблю русский обычай прокатиться по первопутку в санях. Особенно приятно, когда тебя подбрасывает на ухабах.

Такие разговоры длились долго, и к концу четверти оказывалось много не вызванных учеников. Виталь нашел такой выход: спрашивал у ученика, как он сам расценивает свои знания, затем апеллировал к общественности – согласен ли класс с такой самооценкой, а потом изрекал свой приговор. Быстро, весело и экономно в смысле времени! Не так ли?

После погрома Виталь исчез из Орши.

Через Оршу как-то зимой проезжал попечитель Виленского учебного округа (кажется, Попов). По сему случаю нам было приказано прийти в школу после обеда (к приходу поезда) тщательно одетыми и в начищенных ботинках. День был субботний, мела метель, улицы были пустынны. Поезд опаздывал. Начинало темнеть. Принесли свечи.

В моем воображении попечитель был чем-то вроде небожителя. Самое большое начальство, которое я когда-либо видел, это были уездный предводитель дворянства Андриянов и исправник Групильон. Таких, я знал, было много, а вот попечителей всего семь на всю Россию.

Когда уже совсем стемнело, по коридору раздались громкие шаги, и в класс вошел сам небожитель, а за ним Андриянов и Групильон. К моему удивлению, небожитель оказался невысоким немолодым мужчиной. Мы встретили его заранее отрепетированным низким поклоном и словами: «Здравия желаем, Ваше высокопревосходительство!» Попечитель ткнул перстом в Юзика Беляйкина и приказал прочесть какую-либо басню из тех, что мы учили. Юзик бойко начал «Стрекозу и муравья». Продолжать попечитель приказал другому ученику, а кончать третьему. На том встреча закончилась, попечитель пошел в следующий класс, а нас отпустили домой.

По-прежнему мела метель. На вымерших улицах тускло мигали редкие подслеповатые керосиновые фонари, освещая лишь собственный столб. Вдруг я увидел какие-то тени и до меня донеслось: «Ты меня совсем свалил в яму!» Это были похороны.

У евреев хоронили в те времена без гробов. Покойника зашивали в саван и относили на кладбище на особых носилках. Двое из могильщиков звякали большими жестяными кружками с дырочкой в крышке для монет и выкрикивали на древне-еврейском языке: «Милостыня спасет от смерти!» Все это происходило на общественных началах. Если покойник был состоятельным человеком, погребальная братия долго торговалась с родственниками, чтобы сорвать побольше.

На этот раз им не повезло: похороны были совсем бедные. Хоронили маленького мальчика Модю Малкина, нашего соседа, умершего от дифтерита. Я хорошо знал эту семью. Она состояла из старого деда с длинной седой бородой, его дочери-вдовы и трех ее детей. Со старшим, моим ровесником, я дружил. В домишке у Малкиных было очень чисто, тихо и грустно. Жили они трудно. Кормил всю семью переплетчик-дед, немощный старец, более чем посредственный работник.

Но раз погребальной братии крупно повезло: умерли Брайна Полякова, бабушка мультимиллионеров Поляковых, уроженцев нашего города. Внуки отвалили погребальной братии феноменальную по оршанским понятиям сумму – 400 рублей.

Все по порядку:
БАЗАР. ДНЕПР. ОРШИЦА
ДЕТСТВО
ДЕТСТВО (продолжаю)
ХЕДЕР
Tags: ГОРОДСКОЕ УЧИЛИЩЕ, ОРША
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 3 comments